Нет, ты, конечно, права. Ты живёшь, как умеешь, и вправе
гулять по пятницам, красить глаза, менять заставки и телефоны.
И я не прошу объяснений, прощений, не строю иллюзий,
не лезу в морали, не взвешиваю твои персоны.

Ты можешь смеяться, шутить, ты имеешь — всё. Даже больше.
Ты можешь носить это платье с открытой спиной, как и прежде.
Ты можешь быть доброй, весёлой, красивой, быть даже хорошей,
но — видеть тебя, как когда то уже невозможно. Ни днём. Ни в одежде.

И я не святой, и, возможно, не лучше. Наверное, хуже.
Я знаю, ты вправе. Я знаю, что в мире всё очень условно.
Но как же меня передёргивает — в слове, в движении, в ужине,
как будто ты стала вдруг чем-то чужим. Знакомым - но хуже.  

И всё бы — как прежде. И ты не изменилась. Но — всё же.
В глазах твоих — что-то осталось, чего я коснуться не в силах.
И, может, мне б выжечь глаза. Или вымолить. Или — быть строже.
Но как объяснить, если просто внутри — вот так: брезгливо.

Мне даже не стыдно. Не злюсь. Не рыдаю в подушку.
Ты можешь смеяться, любить, быть изящной, красивой.
Но в голосе — привкус. В дыхании — пыль. И на кружке
осталась помада. И всё это — гадко, брезгливо.

Я пробовал вычесть, принять, обернуть в пониманье.
Я думал — пройдёт, пересмотрится, снимется пылью.
Но чувство — как кожа. Не скинешь. Не сбросишь. И знаешь —
не больно. Не страшно. Не жалко. Брезгливо.