И человек, раздетый до трусов, идёт по квартире,
вчерашним похмельем впитавший линолеум в кожу,
и стул, и обои, и лампа — всё в этом сортире
похоже на жизнь, что не держится, но всё же гложет.

Сигареты горят, оставляя на пальцах пятна,
как будто сама никотиновая жизнь ставит отпечаток, 
чтобы помнить: ни чистым, ни честным обратно
уже не вернёшься, не вымоешь жёлтый осадок.

А за стеной, где гудит государство дешёвой рекламы,
страна так же курит, так же пьёт, так же в рёве.
Здесь истина тонет в стакане, и правда упрямо
лежит на столе между хлебом, закуской и кровью.

Газеты, как тряпки, пропахли мочой и сивухой,
а новости — это похмельный набор для слепых.
И каждый премьер, как сосед, с той же жёлтой ухмылкой
глядит в никуда, обрекая в табак мертвецов молодых.

И дальше идёт эта жизнь, где ни дна, ни предела:
бутылка из-под вина — и в ней снова вода,
и хочется думать: а может быть, так и надо, всё тело
пропитано дымом и в нём растворилась звезда?

Но даже звезда не светит сквозь этот окурочный смрад 
и окна заклеены ватой, чтобы меньше дуло.
И если надежда здесь есть — то она, как взгляд,
в котором читается: поздно. 
А в сущности — очень хуёво.