В вечернем сумраке, где серый свет распят,
Где старый город прячет боль в брусчатке,
Слетает пыль времён, как горький яд,
Сквозь трещины в асфальте — в беспорядке.

Ушёл Высоцкий — камень не допел,
Не докурил, не сжал ладонь в оскале.
У времени кумир свой срок отпел,
Словно слова его — наивные детали.

Теперь меняют символы и код,
Стирают ноты, рушат переплёты.
Теперь в бетоне — яростный полёт,
В ракетах — свет, а в песнях — анекдоты.

Теперь стихи — под подозреньем строк,
Теперь аккорды — словно компроматы.
Тут каждый жест, что выше потолок,
Опасен тем, что в нём — не автоматы.

Теперь на этом месте тишина,
Как после крика в выжженной квартире.
Но в сердце города осталась глубина —
Высоцкий — сталь, а  город — лира.

Неважно, был ли он «совок»или «герой» —
Клеймо эпох вбивают на обломках.
Но там, где был гитарный перебой,
Теперь врывается ракета громко.

Но камень — плоть не перекрасит свет,
Не выжжет стёртых струн тяжёлых хрипов.
Те песни не стирает эшафот и след,
Где каждый жест — над бездной гимн надрыва.

А вместо него, на постаменте взмыла ввысь стрела,
Холодная, безликая ракета.
В ней нет ни струн, ни сердца, ни тепла,
Лишь острый контур против  силуэта.

И кажется, что выстрелит в закат,
Забудет и обрывки, и куплеты.
Но сверху, где-то, стиснув автомат,
Высоцкий молча смотрит на ракеты.

А мир?
А мир молчит, не слышит хриплый звук,
Не понимает стёртых в пыль куплетов.
Там, где вчера гитара рвала круг,
Сегодня ждут молчания ответы.